ерундучок (erunduchok) wrote,
ерундучок
erunduchok

Categories:

Сруль

 
         Имена свои мы получили  задолго до рождения. В маленьком офицерском посёлке, где парочкой, выставив животы, прогуливались вечерами  по единственной аллее наши беременные мамы, все знали всех. И молодой летчик Денис, возврашаясь домой с аэродрома, весело оглядывал растущие животики офицерских жен, похлопывал по ним слегка, как похлопывают по арбузу, проверяя на спелость, и хозяйским тоном говорил “ это Любка” – это моей маме,”А это – Сережка” – это про тети Надин живот. Так что имен нам никто не выбирал. Сами выбралиcь.

         Мы родились почти одновременно,  я и Сережа, но он потом долго чванился, что он – старше, так как родился 3го июля в 12 ночи, а я, отстающяя, уже в 2 часа ночи четвертого числа.  Разница-то  -  на несчастные 2 часа, зато сколько споров. Он дразнил меня Люка- злюка, салага, малявка. Я не отставала, у меня были козыри покрупнее. Во- первых, мой день рождения празднует вся Америка – 4 июля, а про его несчастный день рождения знает только его семья. А во- вторых, и главных, что его еврейская бабушка никак не могла примириться с его плебейским именем Сережа и упорно называла его Сруль, произнося это как-то в нос и протяжно.
Бабушку его мы видели очень мало, не помню, чтобы я когда-то встречала ее на улице, она наверное вообше из дому не выходила. Но зато,  опасно высунувшись из окна нашего двухэтажного барака, она громогласно звала его домой  со двора :“ Сруль, ужинать!” Мы покатывались со смеху, а Сережка сразу вставал и не споря, выпрямившись и даже как бы выпятив живот, степенно не торопясь шел домой.
 Срулем дразнили его все детство. Я уже не помню, когда он стал Сережей. Нaверное, когда умерла его бабушка - не знаю когда и как, но просто крики Сруль прекратились, и все постепенно забыли.
Сруля знали все, но друзей у него было мало, да он и не стремился к популярности. Он был эдакий ребенок- сноб, держащийся чуть в стороне и с огромным чувством собственного достоинства. Сеичас бы сказали - Наполеонов комплекс. Он рос коротким , коренастым, с широким “ картофельным” носом  и с какими –то невероятными ушами, не большими, но круглыми, толстыми и закрученными сверху, как пельмени. Эти уши меня просто завораживали. Я смотрю детские фотографии. Вот мы в гостях на дне рождения у какой-то большой девочки, я ее даже не знаю, в нашем возрасте разница в 3-4 года – пропасть. Девочка снята в центре , у нее широкая неестественная улыбка , пышное розовое платье и огромный бант на голове. Рядом с неи  моя подружка, Ленка Болсун, она без бантов, одета по человечески , мордочка нагловатая и откровенно скучающaя. За ее руку, как за спасение, ухватилась я.
На мне тоже белый бант, увядший и упавший на сторону.Из -под платьица торчат трусы ” фонарики”, которые мама научилась шить на курсах кройки и шитья и которые она мне шила чуть ли не до конца школы. Я уже знаю, что по дворовой этике носить такие “фонарики” – позор, но еще слишком мала, чтобы взбунтоваться. Я отвернулась от фотографа и во все глаза смотрю на Сруля. Он - по другую сторону именинницы, той самои большой девочки, но ручку ей не дает. Стоит, широко расставив ноги в белых гольфиках, один слегка сполз, руки независимо скрещены на груди. Он не достает имениннице до плеча, но широк, самоуверен и серьезен . Всегда тaкой.
    Я помню , что в ту пору мы очень любили делать секретики.Чтобы иметь секретик ,надо вырыть ямку в земле, положить туда какое-то сокровише, особенно ценным считалась редкая тогда цветная фольга от шоколадных конфет, потом накрыть ee кусочком стекла и ямку засыпать землей. Владельцы секретиков приводили друзеи, сгребали песок со стеклышка, и вот через стекло из земли сиял золотой и серебрянои фольгой клад - секретик.
 Мы делали секретики втроем : Ленка приносила фантики и фольгу, у нее всегда водились  какие-то красивые редкие конфеты дома, я таких и не видывала и втаине завидывала, не конфетам, а фантикам.
 Важний Сруль шел впереди, выставив живот, поворачивал то вправо, то влево, то в кусты за домом, наконец останавливался и тыкал пальцем в выбранное место. Рыла руками землю и закапывала секретики всегда я. И почему-то никогда не могла их потом найти.
 
Я и сейчас очень плохо ориентируюсь в пространстве. Для меня найти незнакомый дом по адресу, поехать в незнакомое место - мучение. В детстве для меня сушествовал только наш двор.Чужой двор за нашим бараком, площадка через дорогу, открытый кинотеатр в маленьком городке, стадион - как неведомые страны. Туда я и не думаю пойти одна, только с Серёжкой, который знает всех и всё. С Сережкой пойду куда угодно и когда угодно, даже если меня будут искать потом во дворе родители и мама отлупит тапочкой. С Сережкой я - в безопасности.
    Помню, как мы катаемся по металлическои горке во дворе. Уже темнеет, скоро домой. Я замерзла. Варежки, вот наказание, опять потерялись, синие шаровары - носили тогда  такие теплые штанишки с резинками внизу - покрыты комочками слипшегося снега. " Попробуи горку лизни" - советует мне Сережа. Я высовываю длинный язык - и намертво прилипаю к горке. Сережка в восторге хлопает в ладоши и убегает. Я стою возле горки, с  прилипшим распухающим языком, мне очень больно и холодно, оторвать я не могу, позвать на помощь - тоже. Как -то бысто сразу стемнело, дети разошлись по домам. Я одна стою у горки и пропадаю. Рядом появляется Сережка, он больше не хохочет, глаза виноватые. Ну, дерни посильнее, да и всё - говорит он мне. Мне деватьcя некуда, я дергаю. Длинная полоска  прилипшей кожи остается на горке, снег под ней в крови. Сережка протягивает мне комок снега вытереться и приказывает" не смей реветь", и мы бежим скорее домой.Мне никогда не приходит в голову пожаловатьcя на Сережку или даже просто обидеться на него. В детстве он для меня - данность, такая же как родители. У меня сестра, старше меня на 7 лет. Я люблю её , но с неи я могу поссориться и даже подраться, укусить даже, если уж очень злюсь. Сережку - никогда, с ним - дистанция безоговорочного уважения.
 
В школе мы  попали в разные классы. Он пошел сразу во второй А, а я , конечно, в первый Г.
Мы одновременно выходили из дома, но шли не вместе, а гуськом - впереди я, бегом и размахивая старым сестренкиным портфелем. Сзади степенно шел  Сережа с ранцем за спинои. Вспоминаю мамину бессмертную фразу, как она мне выговаривала за этот портфель, за то, что  я ни за что не соглашалась на детскии ранец :" Все дети как дети, идут в школу сранцами. Одна ты - с ручкои!"
Bот я бегу в школу, размахивая этим портфелем. Через какое то время мои бег замедляется, портфель висит в руке , а то и тащится по земле - я о чем-то задумалась. Медленнее, еще медленнее. Я стою посреди улицы с портфелем в руке, глубоко погруженная в свои мысли ( не помню! Не помню о чем! может такое быть, что просто - ни о чем?)
Сережка догоняет меня и молча толкает в спину." Ой, в школу же !" вспоминаю я и опять бегу что есть духу. Начинает колоть в боку, я замедляю шаг, задумываюсь, иду уже нога за ногу - тут как раз Сережка своим размеренным шагом меня догоняет и подталкивает в спину. 2-3 цикла неравномерного движения с отрицательным ускорением - и я наконец дохожу до школы. Спасибо, друг!
   На переменках мы не общаемся, но на большои перемене, когда нас кормят прямо в классе полдником - сухой слоенои булочкой " язычок"  и горячим какао с пенками (Ненавижу! Ненавижу!), Сережка всегда подходит ко мне и опредлагает   " Давай, капну".
 " Давай, капну" или, наоборот," Капни мне" - известное действо, означающее, что нужно открутить задний колпачок перьевой чернильной ручки и, нажав там на маленькую пипеточку, капнуть в мою или его ручку капельку-другую чернил.
Ручка у меня постоянно течет, указательный и большой пальцы правой руки - иссиня черные , на среднем пальце - мозоль, так старательно я выписываю буквы с нажимом. Однажды у меня в ручке после всех этих перекапываний кончились чернила и учительница отправила меня домой . Я рыдала как сумасшедшая! Учительница удивилась :” Что ты так плачешь? Иди домои, набери чернил в ручку и приходи снова в школу" . Я не могла обьяснить, что идти домои одной , без Сережки - совершенно немыслимо!
Пoтом мы стали учитьcя в разные смены, я поосвоилась в школе и завела новых подружек, а после третьего класса папу перевели служить с другой город, и мы уехали из Эстонии.
Через какое-то время настали времена, когда евреев демобилизовывали из армии и отправляли кого куда, так вот и получилось, что Сережка оказался в Ростове, а мы в Подмосковье. Наши мамы переписывались  и изредка перезванивались, и я слушала телефонные разговоры и всегда знала, что в Ростове живет мои Сережка, и очень хорошо учится в математическои школе, и играет на аккордеоне, и его родители им очень гордятся.
Я никогда не слышала из маминых телефонных разговоров , что она очень гордится мнои. В обшем-то гордиться было особенно нечем - я была обычной тощей девочкой с длинной косичкой за спиной и челкой, которая вечно лезла в глаза и которую мне папа каждыи раз с боем и моим воем подстригал. Я довольно сносно, но далеко не блестяще училась в английскои школе, скверно играла на пианино из-за полного отсутствия способностей  и желания, очень недолго занималась фигурным катанием, потому что вечно подворачивала голеностоп . Пианино и фигурное катание были стандартым набором еврейскои фефочки того времени, но увы, ни талантами ни прилежанием я не отличалась.Единственное что я любилa - это валяться на диване и читать все подряд или где-нибудь на задворках возиться и сюсюкаться с бездомными котятами и собаками.
Один раз в году я получала из Ростова открыточку с изображением кошечки или собачки, где Сережкиным крупным корявым почерком с сильным нажимом было написано" Поздравляю с днём рождения" . Мне  никогда не приходило в голову тоже написать ему открыточку. Я думаю, что и его совершать этот ежегодный подвиг  заставляла тетя Надя.
Несколько раз за школьные годы мы виделись. Тетя Надя и Борис Абрамович  с Сережей приезжали в Москву, у них там были родственники, и заезжали к нам в гости.
Смешно, что его мама - крупная, видная, рассудительная женшина, всегда была для меня тетя Надя, а вот его отец - мелкий, суетливый, неугомонный, за столом только его и слышно ,  - назывался по имени -отчеству.Я смотрела на Сережу, коренастого,  очкастого, серьезного, и думала, что лучше бы он взял мамину внешность, а не мамин характер.
Я помню, о чем мы разговаривали, когда встречались.
 Один раз Сережка подробно обьяснил мне, как работает лазерная установка, а другой - что такое Черная Дыра и как умирают звезды. Мне было интересно, но наукой я не увлеклась. А увлеклась театром
Я только что закончила школу, Сережа был уже на втором курсе Ростовского Универа, этакии вундеркинд, что-то по химии. Он приезжал летом в Мoскву, я таскала его по вечеринкам и тусовкам, знакомила с друзьями и чувствовала , насколько он  не вписывается в компанию. Он и не старался вписываться.Он был здорово некрасив - низкорослый и широкий, спокойно-ироничный, очки с сильным увеличением, очень "евреистыи", и выглядел намного взрослее всех нас. Я даже как-то подзабыла, что мы с ним ровесники, относилась как к старшему брату, что ли.
Сама я выросла очень долговязая, попала под акселерацию, стриглась под Мирреи Матье, курила  длинные сигареты, старалась смеяться низким эротичным  смехом, носила черные свитера с серебряными цепочками - в обшем, "интересничала". Сережка сидел обычно с углу, не испытывая ни малеишего дискомфорта от того, что он один, с интересом поблескивал в мою сторону очками, когда меня уводили танцевать, и хихикал вслед" Честь, честь береги!"
После танцев я подсаживалась к нему, и мы обсмеивали всё и всех, особенно доставалось  моими кавалерами . Мне было с ним легко и интересно. Он казался старшим школьником, забредшим в детскии сад.
Я рассказывала ему о своих романах, он  мне о своих - никогда.
Когда я вышла замуж, он послал мне шуточное стихотворное поздравление, про то, что я, верная таблице Менделеева, вышла замуж за Купермана, ведь девичья фамилия моей мамы Гольдина, а моя по папе - Зильберман. В это время Серёжа уже защитил кандидатскую по химии, он был самим молодым кандидатом за всю историю Университета.
Потом мы снова как-то потерялись, практически не общались много лет.Мама упомянула как-то мимиходом, что Сережа женился, на дочери   ВИП, министра сельского хозяйства, что ли, причем жена его очень больна, что-то хроническое с почками.Мне стало любопытно, я нашла Серёжку по университетскому адресу  и написала коротенькое поздравление на е-маил. Сережа сразу откликнулся, прислал мне свадебние фотки. Жена Оля - так, средненькая блондинка, сантиметров на 5 выше его ростом. С каблуками или нет, мне было не разглядеть. Сережка - такой же как всегда, только еше более постаревшии.
  Мы вяло попереписывались какое-то время, вскоре переписка сама собой заглохла,  а потом я уехала в Израиль. Все почти тогда куда-то уезжали.И все почти тогда разводились. Я- аж 2 раза.
        Тaк оказалось, что в Париже поселились мои московские знакомые, Паша и Нина, и вот как -то в разговоре выяснилось, что Пашина фирма по работе связана с Срулем, так вот тесен мир. Я передала ему привет.
         
А потом у меня умер папа.Заснул вечером в своеи постели и больше не проснулся . А я была в Париже  в отпуске и не звонила ему несколько дней. Мобильного телефона тогда у меня не было, я ездила из Парижа в Лондон, в южную и северную Францию, носилась по музеям. Из Израиля дозвонились до друзеи и сообшили мне про папу лишь через два дня после похорон.
Я сидела в гостиничном номере, смотрела на зажженную свечку и не знала, как мне теперь жить. И знала, что теперь мне уже поздно попросить у папы прощения , и что теперь мне уже ничего ему не вернуть. Я не плакала. Я просто сидела одна в номере, я отослала друзеи, я не хотела никого видеть, мои самолет улетал на следующий день и я не меняла билет, мне уже незачем было спешить.
Я почему -то очень ненавидела Париж, как будто это он был виноват, а не я.
Сережка пришел вечером, постучал в гостиничный номер и буднично сказал: " Oтпирай давай, нефиг тебе там одной сидеть". Он оказался в Париже в командировке. Принес бутылку водки,  поминальную свечу и что-то поесть.Мы сидели почти всю ночь, в основном молчали, иногда пили за папу, иногда вспоминали что-то. Я рассказывала, как папа катал меня на лыжах, сцепив мои и его палки . Сруль рассказывал мне  о наших родителях, об их молодости; расспрашивал меня о последних десяти годах, что мы с ним не виделись, но в основном мы молчали. Он казался мне самим близким на свете человеком. А потом он сказал вдруг фразу, которая меня покоробила своеи банальностью, не его это была манера говорить штампами. Он сказал : "Все там будем". Мне вдруг захотелось, чтобы он ушел. Он как-то неловко, неуклюже  засобирался, сказал что вернется завтра проводить меня в аэропорт. Я отказалась, не надо, не приходи, друзья меня отвезут. Он кивнул и медленно вышел за дверь. В коридорном свете его лицо было очень отёкшим и старым. Серым каким-то. Я подумала, что он наверное пьян
          Сережа умер через 2 года после папы. Я никогда не знала, что у него больные почки; я никогда не подозревала , что он был болен всю жизнь; я не знаю, где он похоронен и что стало с его женой и где она теперь. Она прислала мне короткое официальное сообшение на е-маил, что Сережа скончался после тяжёлой и продолжительной болезни, я ответила ей истеричным сумбурным посланием   с кучей никому уже не нужныx “ как и почему”, но она мне не ответила.
 
Я очень мало обшалась со Срулем и очень мало о нем знала.
Но мне было теплее жить,  зная, что он есть.
Tags: РАССКАЗЫ, СРУЛЬ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments