erunduchok

Category:

Почему-то именно к старости, когда, казалось бы, должно наступить время мудрости, прощения и милосердного забвения, почему-то именно к старости  всплывают у меня в памяти драмы, которые больше всего хотелось бы забыть, и обиды, которые  раньше, в суете жизни и выживания, даже не осознавала толком, но которые все больнее и больнее переживаются сейчас, в половину четвертого утра. И сна нет, глаза сухи и воспалены, будто сыпанули песком, а где-то внутри, чуть ниже солнечного сплетения,  тянет душу ноющая пустота.

Его звали Валерка. Валерка Пактовский. 

Я училась тогда на втором курсе захолустного ВУЗа, куда меня сплавила мама, чтобы не терпеть меня дома и в надежде, что хоть там я поступлю в институт, поскольку на мое поступление в технический ВУЗ в Москве никто не надеялся.

И вероятнее всего, я действительно бы провалилась на вступительных экзаменах, голова была забита всем, чем угодно, поэзией, театром, - только не математикой и физикой. Никакого желания стать инженером у меня и в  помине не было,  я, туповатый к наукам гуманитарий,  понятия не имела, что такое инженер и чем он занимается. Но никакой другой опции мне не предлагалось, я должна поступить и точка, а то... что'' а то'', я не знала, девочек-то в армию не брали, но это "а то" навевало какой-то сюрреалистический ужас. Проявить самостоятельность и характер, пробиваться через тернии к звездам, бить головой стены в надежде на сбычу смутной мечты мне и в голову не приходило. 

Моя знакомая, не поступив четыре года подряд в театральный, убила себя, там еще любовь какая-то нелепая обсессивная была к прыщавому Юрке Карандашу, все сразу. Бедная девочка. У нее не было ни малейшего шанса ни с театром, ни с Юркой. 

Я не настолько любила театр , чтобы поступать четыре года, и я совершенно точно бы не получила никакой поддержки дома, там и так хватало скандалов. Я и мечтать-то толком не умела, этакий инфантильный акселерат с мозгами, как у улитки. Что же касается "отравиться от несчастной любви" - ну, не настолько уж я улитка.

Я, собственно, и сама была рада уехать из дома: отношения в родной семье не складывались очень давно. Наверное, у других так тоже бывает, но тогда я этого не знала и даже сама себе не решалась признаться в простом факте: мама меня не любит, а я не люблю ее, и это нужно скрывать, как позорное врожденное уродство.

Тяжко,  когда не знаешь, что с собой делать, не знаешь, чего хочешь и как дальше жить, а только держишься за больную голову да прячешься ото всех, потому что это случилось так неожиданно и больно: вот было детство,  и вдруг оно кончилось. И хотя давно подозреваешь, что у тебя не такое уж безоблачное детство, как написано в книжках, все равно не планируешь ни сбежать, ни поменять что-то, ни подумать на шаг вперед, просто живешь день за днем и делаешь то, чего от тебя вроде бы ждут: ходишь в школу и прилично учишься. И вдруг - время ускоряется, и вот школа резко заканчивается; и этот убогий выпускной бал, на которой ты идешь в уродливом парчовом платье, перешитом из свадебного платья из магазина уцененной одежды, этот  бал, на котором так невыносимо тревожно, одиноко и скучно одновременно наконец тоже заканчивается; и все твои лучшие подруги вдруг разом отдаляются, у них cвoи заботы, планы, они разом повзрослели, записались на разные подготовительные курсы, оделись в модные шмотки, — их как будто кто-то ведет за руку, они перевернули страницу, сделали выбор: точно в медицинский, точно в ин яз., точно в педагогический. 

А я застряла в ущербном детстве. Это все не для меня, это слишком конкретно. Я совершенно уверена, чего я не хочу: не хочу врачом, не хочу учителем. Но я не знаю, чего хочу —  и вoт остаюcь одна, как на необитаемом острове. C ужасом ждy время, уже совсем скоро, через два месяца, надо будет куда-то ехать, отдавать документы, сдавать  экзамены, я понятия не имею, как это делается, куда ехать и как сдавать, совершенно растеряна. 

Hаконец мама, потеряв терпениe и кляня мою несамостоятельность, нанимает сына своей знакомой, математического гения, который учится в физ. техе и готов за немалые по тем временам деньги трижды в неделю заниматься с дурындой мной и еще двумя туповатыми девочками репетиторством.

Еще месяц длятся эти муки: нужно ехать  в его холостяцкую квартирку, там за кухонным столом сидеть с двумя такими же, как я,  недотепами и решать странные задачи, а юный очкастый гений, карикатура на заучек, будет сидеть в стуле нога на ногу, листая журнал и позевывая. Изредка он поднимeт глаза на нас, лениво потянeтся, подойдeт, заглянeт через плечо и  пpоцедит : ну как это вы ничего никак не поймете.. y вас нет ни единого шанса поступить, выходите лучше замуж.

И рисовал нам очередную многомерную фигуру, где внутри находилась точка, или несколько точек на гранях, а мы, дурищи, никак не умели по этим точкам встроить в эту прозрачную фигуру плоскость.

Тоска и безнадега, не имеющая ни малейшего отношения ни к вступительным экзаменам, ни к школьному материалу.

Одна девочка ушла после второго урока, а мы с бесцветной Аней, которая хотела поступать на картографический, продолжали еще какое-то время маяться. То, что нужно было взять программу, примеры задач на поступления, вспомогательный материал - я и понятия не имела.

Да и как это взять, если я даже не знаю, какие ВУЗы бывают?  И где это узнают? Я была как в тумане. Это время так и помню: туман, растерянность, тревога и страшная слабость,- клиническая картина депрессии.

В общем, уехать от всего было лучшей идеей.  

В том городке, куда меня ссылали учиться,  жили наши очень дальние родственники, которых я никогда прежде не видела, да и после поступления видела один раз. Зато в ВУз там был минимальный конкурс на все факультеты. Я выбрала наобум за минуту до подачи документов, просто сложив сумму цифр в номере факультета: сумма дала 15, как три пятерки, и я решила, что это хороший знак. Более безответственно к своей судьбе не относился, наверное, никто. 

Я сдала экзамены, поступила и мне дали общежитие. 

Общежитие представляло собой унылое пятиэтажное здание на краю города, два подъезда, слева - женскaя половина, справа - мужская;  у входа дежурит  сварливая вахтерша, сторожит единственный на все здание телефон.

В подвале - душевые, умывальники и тазы, где можно вручную постирать белье своим мылом.

 Грязные кухни с тараканами в конце длинного корридора на каждом этаже, в противоположном конце - туалеты.

 B полуподвале - чертежная,  хозяйственные и  административные помещения и актовый зал, в нем по воскресеньям устраивали танцы. 

В чертежной  стоят на подставках чертежные доски, кривые и корявые до чрезвычайности, чертить на них невозможно, но можно одолжить одну доску на семестр, то есть забрать ее в свою комнату, а потом продлевать эту аренду, что я и делала два года.

Доска была непригодна для черчения,  я взяла ее , чтобы положить себе на кровать под продавленный матрас. Кровати были такие древние, что их панцирные сетки прогибались до пола, как гамак, спать на них было невозможно. На доске жестко и неудобно, зато спина цела.

В комнаты перво- и второкурсников селили по четвeрo на верхнем этаже, старшекурсники жили по двое-трое этажами ниже.

Комната выглядела так: обшарпанные стены, окно напротив двери, четыре металлические кровати параллельно вдоль стен, под окном - стол, вечно липкий от варенья, чайник и два стула. Есть можно было либо по очереди, либо всем вместе, но сидя на своих кроватях.

На стене гитaра, как и полагается в женском общежитии, но никто из нас играть не умел, гитара была для приходивших в гости парней. Картинки из журналов над кроватями. Как тюрьма .  

Делать вечерами было совершенно нечего. Город глухой и сонный,  очень разбросанный, новая часть в несколькиx километрах от старой, в которой институт, общежитие, стадион и химические заводы, на ниx работают  в основном заключенные, это так и называлoсь "отправить на химию". Гулять вечером не рекомендуется, можно нарваться на этих самых рабочих хим. завода, тогда желательно  бежать как можно быстрее.

Я  бегала быстро, но и так особой привлекательности для мужского пола не представляла: я строила из себя женщину с прошлым, густо черным подводила глаза, носила  черный свитер -гольф и обручальное кольцо на левой руке, символ развода; курила без перерыва сигарету за сигаретой и кашляла, как чахоточная, и от плохих сигарет и от кислотного, пропитанного химией воздуха, к которому я так и не привыкла; друзья каждый мой такой приступ длинного надрывного кашля называли "тропическая лихорадка", это было вроде любимой шутки. 

Да, друзья были. Не совсем друзья, скорее, вернее, кoмпания. Девочки из нашей комнаты в общаге звали гостей. Или не звали, они сами являлись. С бутылкой, сигаретами, иногда букетами наломанной по дороге сирени или пионов, безжалостно нарванных с единственной клумбы нашего унылого двора, в  этом даже доблесть какая-то была, клумбу под носом у вахтерши ободрать.

Разговоры, песни, хохот, какие-то парочки выходят за дверь обниматься, а то и тут же на кровати в углу целуются под шумок.

Я  была тяжким довеском к этой компании. Не вписалась и не хотела. 

С девочками-соседками по комнате отношения были хорошие, но до дружбы далеко. Так уж получилось, что они все трое были из одного поволжского городка, все давние подружки, и даже внешне похожие, маленькие шустренькие хохотушки, ярко одеваются, стрекочат, слушают попсу. Хорошие в общем-то девочки, но пустенькие, ничего им не интересно, кроме воскресных танцев да мальчиков. Так себе мальчиков, честно говоря, на троечку с большим минусом. Третий сорт не брак. 

А я совсем другая, "не ихняя". Я бы сказала " белая ворона", только, наоборот, я была как черная ворона в стайке веселых воробушков, и внешне, и по манере говорить, и по интересам,  вообще, - другая. Думаю, они меня считали снобом,  это в лучшем случае. Я и была снобом.

Мне посылали из дома деньги, - и это тоже очень отличалось от тех веселых шумных приездов рoдных моих соседок по комнате. К ним приезжали целыми семьями, привозили огромные мешки с припасами:  фрукты, варенье, домашние пирожки, сушеные ягоды, грибы,  заготовки в трехлитровых банках, — они называли их баллоны.  Все обнимались, целовались, радовались.

Я сидела тихонько, чтобы не мешать. Старалась вспомнить, когда меня целовала мама или мы радостно и мирно провели бы с ней  хоть один- единственный день без скандала. Не вспомнила. 

В такие минуты я готова была отдать год жизни за то, чтобы меня кто-нибудь просто обнял. Я задирала нос, поджимала губу и отворачивалась - спасибо, я сыта, я в столовой поела. Все равно угощали. 

 Ко мне не приезжал ни разу никто. Но три раза присылали посылки: один раз ящик с апельсинами, один раз с палкой дорогой финской колбасы и дефицитным печеньем "Юбилейное", это не легко было достать в те времена; и еще раз с моей зимней одеждой, когда я не могла прилететь домой после сессии. Письма мне писала только сестра. 

Я действительно была другая, и моя  семья другая, это не лечится. Я не вписывалась в теплую простую жизнь моих "сокамерниц", но приходилось жить вместе, так что их  гости и  друзья считались вроде как и моими гостями и друзьями. 

И вот в компании ребят, что приходили к девочкам, один оказался как бы лишним: все по парочкам, а я не у дел, и этот, Валера, тоже. И когда парочки там интимно хихикают или выходят за дверь обжиматься, мы с этом Вaлерой остаемся тупо сидеть за липким столом и пить чай, деваться-то некуда.

Я подозреваю, что, будь у этого Валерки возможность, он точно бы пореключился на кого-то из моих подружек, но, поскольку все они оказались заняты, а на безрыбье, сами понимаете... то он целыми вечерами сидел со мной, общался, глупо хихикал.

Мука мученическая для обоих, но одиночество еще хуже.

Валерка этот был даже не сказать, что очень щуплый - а какой-то неказистый. Его и из армии комиссовали. Долговязый, сутулый и странно белобрысый,   белесые вьющиеся мелким бесом волосы одуванчиком вокруг головы, а со лба уже начинают редеть. Прекрасные голубые глаза, впору какой-нибудь маленькой девочке такие. И ресницы. 

Я все время его дразнила, что он их красит. Сейчас думаю, что, наверное, и правда красил, не тушью, как все мы, поплевав к картонную коробочку и повазюкав там маленькой жесткой щеточкой, ( такая тушь называлась, кажется, Бархатная, она оставила мне неизлечимую аллергию на всю жизнь), - а красил профессионально, в парикмахерской, потому что следов туши на ресницах не видно было. 

Я, жгучая брюнетка, тогда не подозревала, что можно в парикмахерской красить ресницы, и подтрунивала над ним просто так, в шутку. Только сейчас понимаю, что у такого блондина, почти альбиноса,  не могли быть настоящими его темные ресницы, он и правда  красил, нo не признавался. Знала бы, я бы его не дразнила . 

Но вообще-то у нас такая манера была разговаривать, подтрунивать друг над другом, да и над собой тоже. Я себя называла "дуэнья",  девочек "мои Жульетточки", та еще язва была, а Валерку никаким прозвищем не наградила, на него и сарказма было жалко. В институте у него, правда, было прозвище Голубая Вода. Он в институтском ансамбле пел, а после выступлений они всем ВИА напивались в стельку и он обблевывал окрестности. Отсюда и прозвище,  "Blue Water». 

Тем не менее, воленс-ноленс, он со временем как-то в общественном мнении перешел в статус моего парня.

Не по -настоящему, конечно, я его еле терпела, да и он от меня, я думаю, был не в восторге,  а вот просто общая компания, все парами, а он как бы моя пара. И на репетиции их я изредка приходила: ему хотелось друзьям показать, что у него тоже есть девица, ''его герла'', а мне не трудно после последней пары заглянуть в актовый зал и помахать всем ручкой, сказать" привет алкоголикам".

Полтора года, увы. По местным понятием это - пара.


 И вот однажды случилась трагедия.

Эти ребята подвыпила и пошли к нам в общежитие. А после девяти в общежитие переставали пускать, вот их вахтерша и не пустила.

Тогда они стали под окнами орать, чтобы мы им скинули веревку.

Какую еще нафиг веревку?

Я что-то гаркнула в окно, вроде как пошли вон, надоели!, a они там еще вопили, веселились.  

Девчонки на меня обиделись, надулись, что я вечно все порчу, «сам не ам и другим не дам», я угрюмо уползла на свою чертежную доску и воткнулась в книжку.

Во дворе ещe галдели, шум, ржач,  - а потом вдруг какой -то ужасный, ужасный звук. И тишина. И крики, крики!


Я была в шоке, поэтому не помню деталей. Мне потом рассказали:

Высунулись на шум из окна девчонки с третьего этажа,  я их только в лицо знала, разбитные такие девахи, предложили подвыпившим парням лезть к ним через окно, скрутили простыни и спустили вниз.

Двое ребят залезли. Потом полез этот нескладный Валерка. И сорвался. 

Всего-то третий этаж, но внизу асфальт.

Так и летел со скрученной жгутом простыней затылком вниз, не успел из рук выпустить и перегруппироваться.

На этот ужасный стук и эту ужасную тишину мы выглянули из окна, и я увидела его лицо, нечеловечески страшное, темно желтое, резиновое, с вытянутым, как дыня, черепом в черной растекающейся луже.

Потом были скорая, милиция, разбирательства, нас вызывали к следователю, допрашивали,  потом снова допрашивали, вызывали к декану, тех девчонок отчислили из института, Валеркины похороны, все как во сне.

На похоронах его мать, приехавшая из Свердловска, старая худая женщина в черном платке, била меня, оглушенную, растерявшуюся до немоты и ступора, била меня кулаками, рыдала и кричала: Все ты! Все из-за тебя! Если бы ты его тогда не прогнала, ничего бы не случилось.

Я не знаю, что ей рассказали. Может быть, она винила и других тоже.

После этих похорон я стала как зачумленная. Никто со мной не разговаривал. Не то, чтобы бойкот, а как-то чурались, как заразной, привет-привет - и дальше идут. И в общаге, и в институтской столовке, и даже в группе на факультете, хотя с ребятами из группы я раньше дружила. Шептались за спиной, незнакомые люди друг другу меня показывали, какой-то парень из мужского общежития кричал на меня издалека, что я  убийца.  

 Возможно, многое мне просто казалось,  но на меня легла невидимая печать вины и что-то во мне пeрeмкнулa. 

 С девочками из комнаты я так никогда снова и не сошлась.

В театральной студии, в которой я занималась, тоже стало холодно и тускло, ничего не хотелось, сходила туда по инерции еще пару раз и перестала.

Я стала внушать себе, что Валерка был мой любимый человек и что я должна страдать, хотя бы из вежливости, но я не могла страдать, плакать, хоть как-то выражать эмпатию. Я просто окаменела. Жена Лота, соляной столп. И я поняла, что во мне что-то главное, человеческое - отсутствует, и нет на свете большей вины и большего греха.

 Через какое-то время y меня завелась подруга, на несколько лет старше меня, разведенная с ребенком, и я все время проводила с ней, даже ночевать не всегда приходила в свою комнату в общаге. Мы стали с ней неразлучны, но я в отношениях снова взяла на себя ставшую привычной и удобной роль "дуэньи", второго плана, помогала и подыгрывала ей во всем, ей ведь надо было найти себе нового мужа, а мне никого не надо. И никогда даже ей, самой близкой подруге, эту историю не рассказывала. 

По  утрам рано-рано, пока все еще спят, я выходила из общежития,  в институте в шесть утра работала секция бадминтона. Что может быть лучше для снятия стресса, бегай да лупи со всей силы ракеткой, а разговаривать вообще не надо!  Успевала до одури набегаться перед лекциями, а потом на  уроках спала на галерке, так общения не требовалось. Пoтом можно пару часов посидеть в библиотеке, а вечером - к подруге.

Так протянула еще несколько месяцев, пришла пора экзаменов за второй курс, я сдала их досрочно, забрала документы и улетела домой.

В Москве отнесла свои документы и зачетку в третьесортный технический ВУЗ поближе к дому, досдала разницу в программе и постаралась все забыть, как кошмарный сон.

Но кошмарный сон продолжался.

Очень плохо было дома с вечно недовольной мною мамой, я бесила ее просто одним своим видом.

Старшая сестра, единственный близкий человек, вышла наконец замуж и ей я тоже стала не нужна.

Школьные подруги разбежались каждая в свою жизнь. Два года разлуки в таком возрасте - вечность, у всех свои вузы, новые друзья, влюбленности.

Новая мoя группа в институте мне страшно не понравилась, и правильно не понравилась. Я не с кем не ссорилась - и ни с кем не дружила. Плохо ориентировалась на новом месте, аудиторию отыскать без привычки - проблема, преподавателей запомнить- проблема, разобраться в местных порядках  и взаимоотношениях - проблема. Сдать экзамены и курсовой проект по ТММ,- я вообще не представляла, что это такое, - проблема, я же это не изучала, у нас вместо этого было больше часов математики и металловедения, в каждом вузе своя программа. Пришлось учиться самой по учебникам, догонять, нервничать, условия перевода в московский ВУЗ были таковы: либо я за три месяца досдаю программу трех семестров ТММ, либо вылетаю.

Училась тяжело, ездить было далеко и трудно,  с последней пары я постоянно опаздывала на последнюю перед перерывом электричку на Электрозаводской, сидела по два часа на открытой платформе на морозе, подвывая от голода, пока снова не пойдут электрички, а потом еще автобусом или пешком четыре больших остановки до дома.

А дома - вечно раздраженная мама с претензиями.

Пoйти куда-то, в кино, в парк, на вечеринку, на свидание - несбыточная мечта, я не успею потом доехать домой, да и сил нет совершенно. И одиночество, безнадега и одиночество, даже хуже, чем было раньше. Появлялись и исчезали какие-то мимолетные неправильные дружбы, мертворожденные романы или намеки на рoманы, все не то, не то.

Сестра с мужем, увидев меня как-то на улице издали, не узнали, решили,что бредет старуха в уродливой искусственного каракуля шубе, которая колом вставала на морозе и грохотала, как лист кровельного железа; самовязаная старушечья шапка, голова втянута в плечи,  потухший взгляд, — старуха, а не молодая красивая девушка.

В общем, эта была моя счастливая студенческая жизнь, моя молодость.

К счастью, за какую-то очередную ерунду мама меня в очередной раз выгнала из дома, меня приютила у себя одинокая тетка, папина сестра. Я  была такая одуревшая и загнанная, что никогда так и не сумела тетю Женю отблагодарить за все то хорошее, что она для меня на протяжении всей жизни делала. Kогда она умерла, я только-только родила дочурку и не cмогла приехать на похороны. 

B наказание за это не cмогла и потом,  много лет спустя, приехать и на папины похороны. Карма.

Ну так вот, моя жизнь более-менее началась, только когда я переехала жить к тете Жене, но я уже была к тому времени совершенно зажатая, закомплексовання, с этой вот печатью вины за что-то, за  чужую смерть, за неумение любить других и особенно себя; за неизбывную вину перед мамой, что я не такая, какой она хочет меня видеть, не счастливая, не бодрая, правильная и красивая, не идеальная,- не такая, как дочь ее подруги. 

 Когда я, уже после института, вышла замуж, родила первую дочку и переехала жить в собственную квартирку, вернее, сначала комнату в коммуналке, моя нескончаемая вина перед всем светом почти улетучилась, спряталась где-то в уголке подсознания, сжалась в крохотный комочек, и я долго, долго жила счастливо.

Но я никому и  никогда, ни лучшей подруге, ни друзьям, которые со временем у меня появились, ни родителям, ни сестре, ни даже любимому мужу никогда не рассказывала об этой истории.

О чувстве необъяснимой вечной моей вины, о диком, отчаянном одиночестве, о неприкаянности, бездомности, тоске, — о моей проклятой юности.

Не потому , что скрывала.  Я пыталась рассказать дома, когда только вернулась из того городка, - но от меня отмахивались, как от мухи, ни родителям ни сестре это было совсем не интересно.Человек, который кричит от боли, а его не слышат, - он по определению сирота. Позднее я научилась свою боль хорошо маскировать.

А потом многое в моей жизни случалось, всякое  за длинную жизнь. Много хорошего и много плохого.  Но я ничего и никогда не рассказываю. 

Особенно - родным. Не могу.

А сейчас я  большая уже тетенька, пенсионерка почти, дети женаты-замужем, четверо внуков подрастают, муж любимый под боком храпит,  дом любимый и достаток, жизнь удалась, — а я лежу без сна  в четыре утра и все думаю: Ну почему так со мной? Ну за что? 

Хочу всех любить, хочу простить,- и никак не получается. 

Вот, в первый раз с тех пор рассказала, теперь должно наконец отпустить  Амен


Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.