November 19th, 2016

шляпа

Отступник. Глава пятая.

Однажды в «одноклассниках»   я встретил Верочку.

Думаю, что подсознательно я все время ее там искал.

У неё тоже все было плохо.
С Сережей она разошлась, ужасно, с драками и руганью, а буквально через месяц после развода Сергей, пьяный вдрызг, попал под скорую помощь, насмерть.

Она осталась одна. Без всякой помощи, с тремя дочерьми.

Семейная жизнь с алкоголиком, избивающим её в кровь и пугавшим детей, сделала её еще более тихой, серой, как мышка. Сияющий её взгляд оленёнка исчез, пропали и былая её пленительная уверенность в себе,  внутренная  гордая тишина.
Татарка Верочка из лютеранско- католической Латвии со всей силой  изболевшегося сердца кинулась почему-то в русское православие.

Писала и много рассказывала мне о своём духовном отце, батюшке Григории, который её так поддерживал. О монастыре, где она пряталась с девочками, когда пьяный Сережа лютовал, о помощи, которую она получает от добрых людей.
Она и жила сколько-то трудных лет в монастыре - готовила, вышивала и раскрашивала иконы.Последние годы, когда девочки подросли, работала нянечкой в больнице.

Было жалко её больше, чем себя. Наверное, человека в отчаянии спасает именно это – когда жалеешь другого  больше, чем себя.


Я пригласил ей приехать  в гости, вместе с дочерьми, купил всем билеты, взял отпускные дни на работе.

Как же они все были счастливы приехать,первый раз в жизни  за границу, как рады и благодарны мне были её дочери, взрослые красивые барышни, все на пол головы выше Верочки, светловолосые, совсем не похожие на мать.Они не понимали, что своим приездом  спасли не себя, а меня.

Мой скорбный дом зазвенел голосами, оттаял, согрелся.
Верочка спокойно и уверенно хозяйничала на кухне, накрывала на стол, я помогал, радостно подчиняясь её приказам. Девчонки яркой стайкой вертелись рядом, тоже готовили какие-то свои хитрые салаты, хихикали, перемигивались, поддразнивали друг друга .

Я перестал заставлять себя улыбаться – я улыбался на самом деле.
Искрился, шутил, а Верочка, как в юности, смеялась своим  тихим мелодичным смехом.

Весь месяц Верочкиного пребывания мы как будто играли в  игру под названием детство. Верочка, словно в школе, спокойно и уверенно командовала -  решала, как мы будем проводить время, что приготовим на обед, что будем покупать в мясной лавке, в кондитерской.
Выбирала, в какой из предложенных мною парков поедем, на каких аттракционах будем кататься, какие обновки и в каких магазинах купим девочкам . Анночка, средняя дочь,  ужасно негодовала по последнему поводу, но с Верочкой не поспоришь.

А я, как когда-то вертлявый влюбленный мальчишка, делящий с ней парту, суетился, организовывал, подавал идеи, расписывал достоинства и недостатки каждого мероприятия; бегал в магазинах с плечиками - вешалками, предлагая на выбор модные шмотки, из кожи вон лез, чтобы им угодить, и чувствовал себя при этом глупым, юным и очень-очень живым.

Отпуск закончился  как-то очень быстро, внезапно, будто время текло себе ровно и радостно, а потом вдруг споткнулось.


Старшим девочкам и  Верочке  нужно было возврашаться на работу, младшей, Кристи – на учебу, она  училась на фармацевта.

При расставании в аэропорту  мы с Верочкой плакали, прощались, как герои Титаника. Я заставил её поклясться, что следующий отпуск она опять проведет здесь.


Я   смотрел, как улетает их самолет, и  боялся вернуться в свой опустевший  дом, полный воспоминаний и тоски.
И ещё я боялся, до дурноты, до бешеного сердцебиения, что с их самолетом что-то случится, хотя до этого дня аэрофобией никогда не страдал.

Я знал – ещё одной потери я не выдержу.

Они улетели, а я остался,  нужный только  сам себе

Было в моем одиночестве ещё одно страдание, о котором нельзя умолчать.
Когда моя Инночка заболела,  мне не было и сорока.
Я очень давно был один, и мне в моем одиночестве очень не хватало женщины и в физическом плане тоже.
К проститутке я не смог бы пойти никогда, это как подписать отказ от самого себя. А других женщин в  моей жизни просто не было .

 В свой приезд Верочка радостно делила со мной дом, стол и  досуг, ласково  и тепло обнимала меня, целовала с жаром недолюбленной зрелой женщины, но до большего дело не доходило.
 В пылу самых пылких объятий, самого страстного возбуждения  она  мягко опускала вниз мои руки,  говорила – нельзя. Грех.
Супружеские отношения невенчанным - блуд.
Нельзя без обручения, нельзя без венчания, нельзя без церковного благословения, грех это.
Нельзя венчаться некрещеным, а  я – еврей. Грех.

В выборе между мной и Богом мне шансов не оставалось.