November 17th, 2016

шляпа

Отступник. Глава четвёртая.

После смерти жены я внешне вел себя вполне адекватно.
Ходил на работу, высчитывал дозы для лучевой терапии больных в клинике, стараясь не думать о том, что мою Инночку это не спасло.

Пытался быть сильным для моих мальчиков, их надо было подготовить к новой жизни.

Младший уехал учиться в дорогой колледж ( получил грант, мне бы такой колледж не потянуть), приезжал домой от силы раза два в месяц, с головой ушел с свою новую реальность – друзья, спорт, музыка.

Старший решил , что долго  учиться он не может себе позволить, нашел в Индии ускоренный курс программирования, который  за полтора года дает практически такой же диплом, как и дорогое учебное заведение в Англии за четыре года учебы, и уехал.

Я как-то жил дальше один, по инерции, если можно так сказать. Целыми днями пропадал на работе, иногда и в выходные  дни. В отпуск ездил в Израиль, к родителям.

Встречался со старыми друзьями, раздавал долги, которые накопились за время болезни Инночки.
Все были ко мне добры и внимательны. Но мне в их доброте чудилась какая-то – нет, не брезгливость, другое слово. Какая-то отстраненность, как будто горе вроде смерти жены может быть заразным. Улыбались мне как больному, советовали крепиться. Что такое крепиться – наверное, и сами не знали

Родители стремительно дряхлели. У папы болело сердце, задыхался от каждого движения, почти не мог ходить; мама перенесла инсульт, и половину лица ей парализовало. Она целыми днями сидела, уставившись в телевизор  в очередной сериал, и невнятно  бормотала что-то себе под нос. Если прислушаться – всё та же песня: «Мой грех. Мой грех ». Отца это просто сводило с ума .
Нужно было позаботиться о доме престарелых для обоих.

Младший сын, выбравшись на каникулы  из своей престижной школы к любимым израильским друзьям и любимой девушке – вдрызг с ними рассорился.
Они оказались для него вдруг  примитивными, агрессивными,  упрямыми, ничего не понимающими в политике и жизни, – похоже, в его новой школе ему  хорошенько промыли мозги миротворческими идеями, демократией и прочими красивыми лозунгами и риторикой, он уже забыл, что думал и чувствовал, будучи израильтянином.
Я не мог говорить с ним, он был полностью  закрыт для любого диалога, безоговорочно принял всё, чему учат в колледже.
Я рассказал ему старый анекдот про израильтяника, девочку и собаку,– он обиделся, и больше мы об Израиле не говорили.

Прошлое тоже было табу, он старался обходить тему маминой смерти, щадил и себя и меня.

Новые реалии его жизни в колледже были для меня загадкой, он практически ничего мне не рассказывал, новых  его друзей и подруг я не знал, приглашать их  в наш убогий дом и знакомить со мной он стеснялся.
Он приезжал, мы ужинали, в тишине смотрели спортивные передачи, попивая пиво, так, кажется, общались с родителями его ровесники. На следующий день он уезжал с чувством исполненного сыновнего долга.
Мы очень отдалились.

Старший сын вместо года застрял в Индии на три, потом нашел работу в Эквадоре, жил там с некрасивой не первой молодости  женщиной  и изредка появлялся  в скайпе сказать мне привет.
Жениться он не собирался,  детей они не хотели, работа его устраивала.
В Израиль ему путь был закрыт как дезертиру, да и некуда ему там вернуться;
холодную сырую Англию он ненавидел и собирался оставаться в Эквадоре сколько сможет, там ему нравилось.


Я был невероятно,  космически одинок.
Каждый вечер с ужасом возвращался в свой скрипучий разваливающийся дом и старался напиться, чтобы уснуть.
Просыпался ночью с чувством такой тягучей, огромной и расширяющейся, как вселенная, дыры в сердце – нет, не в сердце, где-то под горлом, что не мог дышать , а в голове стучала одна и та же бессмысленная фраза « Пропала жизнь. Пропала жизнь», состояние, вполне сравнимое в маминым «мой грех» .                                                              
Я очень боялся свихнуться, провалиться в шизофрению, как брат и мать, начать видеть галлюцинации и слышать голоса в тишине своего одиночества.
Бродя по дому со стаканом виски в руке, я нарочно громко разговаривал сам с собой, сам себя подбадривал, шутил, спрашивал, чего я хочу больше, стать сумасшедшим или алкоголиком.
Подумывал о самоубийстве. Но как –то вяло,  оставляя это не десерт, ведь нужно было ещё позаботиться о сыновьях  и родителях, Алику я уже  всё равно ничем помочь не мог.

В  нашем городке я слыл, вероятно, местным сумасшедшим : постоянно улыбался, заставлял себя растягивать губы в широкую улыбку, за которой не видно стиснутых зубов, глаз и так не разглядеть за толстыми стеклами моих очков.
Keep smile, - заставлял себя. Улыбайся, иначе стресс убъет тебя. Улыбайся, сработает обратная связь, мозг получит положительный  сигнал, и может быть кто-то улыбнется мне в ответ, заговорит на улице. В магазине.В поезде. Кто-нибудь!

Подсаживаться на психотропные  я не хотел, это дорога без возврата. Я понимал, что из этого ада нужно выбираться своими силами.

Мне отчаянно нужно было ну если не друга, то хоть  приятеля, хоть нудного соседа,  кого-то!

Я  приставал с разговорами на своем убогом английском к холодно- доброжелательным продавщицам в магазинах. К равнодушно вежливой официантке, занятым по уши сотрудникам, у которых не было ни времени, ни желания выслушивать мои байки на  ломаном английском с чудовищным акцентом и мучительными поисками нужных слов.
С техническим английским в рамках служебных обязанностей у меня проблем не было, но  при личном общении  из меня неудержимо лезли только русские и ивритские слова.

Даже если мне и удавалась  пошутить так, чтобы меня поняли, в ответ я видел лишь кислые улыбки и явное намерение поскорее улизнуть, избавиться от моей назойливой компании. Английский юмор очень отличается от нашего и в основном работает на игре слов, которую я не всегда понимаю даже послe стольких лет в Англии, наши шутки им не понятны и не смешны.

 Всю свою предыдущую жизнь я был  и слыл  эдаким острячком – бодрячком, такой вот имидж. Я не умел быть кем-то другим.

Своим я здесь никогда не стану, это я понимал очень ясно.

Я кинулся в интернетовские форумы типа «русскоязычная Британия», сайты знакомств, файсбук, общества поддержки...я везде был чужим.
Про знакомства по интернету и речи быть не могло. Это выяснилось очень скоро.
Кому мог понравится немолодой некрасивый странный русский еврей из Израиля с двумя детьми, разбитым сердцем, долгами  и развалюхой- домом в провинции?

Да и мне, честно говоря, женщины на сайтах знакомств  совсем не нравились:слишком вульгарные, или слишком сухие, или слишком меркантильные, да и внешне – ну совершенно не моё. Это называется – другая ментальность.

Мне казалось, мне легче найти общий язык с инопланетянами.
Выхода просто не было.