ерундучок (erunduchok) wrote,
ерундучок
erunduchok

Category:

Отступник. Глава первая.

Мама часто плакала,  бормотала про себя – мой грех, мой грех.
В чем её грех, непонятно,  Алик просто родился таким, странным.
И год от года становилс я всё страннее.

Алик – мой брат, он на 8 лет меня старше.


Когда я младенцем только учился   понимать окружающее :« это мама»,«это погремушка, это ложка,  это каша»,– старшего брата в   моем мире было не так уж и много .
«Это Алик.  Алик, отойди от малыша».

Когда я чуть подрос, я не боялся Алика, но не очень-то любил находиться с ним в одной комнате.
Он всегда садился на корточки возле меня и внимательно, не отрывая глаз, смотрел, как я играю на полу в свои игрушки, не пытаясь дотронуться до меня или поиграть вместе.
Разговаривал он мало, неохотно, медленно произнося слова и часто мог замолчать посередине фразы, отвернуться в сторону, в кошачьей своей манере наклоняя голову то к одному, то к другому плечу, как будто все время к чему-то прислушивался , взгляд настороженный,  внимательный – в никуда.
Бывало, на целые дни запирался в своей комнате, отказывался он еды, иногда кричал, иногда тихо плакал.

С возрастом Алик все дальше и дальше отстранялся от семьи, уходил в свой непонятный, слышимый только ему мир.
Если и были у него когда-то школьные друзья, то к старшим классам  растерялись
Учителя жаловались, что он сидит, уставясь взглядом в одну точку, не выполняет задания, не реагирует на вызовы к доске, на переменах  не выходит, сидит один и что-то шепчет.

До шестого класса он ещё ходил в обычную школу, потом  его перевели в специальный класс, затем его душевное  состояние заментно ухудшилось.
Он  почти совсем перестал отзываться на зов родителей, с трудом узнавал отца и меня, а маму узнавал – и пытался ударить кулаком в лицо, молча, неловко вывернув руку, тыкал  в её плачущее лицо вывернутой наружу ладонью с прижатыми пальцами.

Год он просидел дома, его лечили какими-то лекарствами, он не хотел их принимать, кричал, дрался, отказывался от еды, родителям пришлось отправить его в специальное заведение в окрестностях Риги, и  вся семья переехала в Латвию.

Мы с отцом ежемесячно навещали Алика , его «санаторий» , как принято было у нас в семье это называть, находиля почти в четырёх часах езды от дома в один конец, надо было ехать двумя автобусами и электричкой, своей машины у нас не было.

Мама редко его  навещала: врач запретил ей показываться Алику на глаза, он сразу приходил в возбуждение, становился буйным, что-то выкрикивал, все швырял и старался ударить маму, а когда не удавалось, рыдал и как-то страшно, всем телом, не отворачивая лица, бился о стены.
Маме позволяли посмотреть на него через маленький глазок в дверях его палаты, и ей это стоило таких сил и нервов, что мы с отцом перестали её брать с собой.


Мать считала себя виноватой и в шизофрении Алика, и в моем «недостаточке».
Я помню , как она приводила меня на приёмы к детскому врачу, а он осматривал мою  заячью губу и деформированную слева челюсть, родовая травма,  и приговаривал « с недостаточками мальчик, с недостаточками», а она сидела тихо-тихо, опустив голову, и только губы мелко дрожали.


 Дo двенадцати лет мне сделали несколько операций, создали искуственное  нёбо , подправили губу, и во взрослом возрасте под усами шрам стал совершенно незаметен. Исправились и дефекты  дикции, но вот на челюсти так и остались  заметные  шрамы  и скошенная скула, что заставляет меня до сегодняшнего  дня носить дурацкую прическу времен шестилесятых, прямые волосы до плеч. В сочетании с моей выпуклой блестящей лысиной со лба это создает комический эффект, но без длинных волос всё выглядит ещё хуже.

Отец никогда ни словом  не попрекнул мать проблемными детьми, но думаю, что жилось ему в обстановке домашней перманентной скорби, которую мама просто излучала , несладко.


Тем не менее детство у меня было совсем не плохое.
Брат всерьез заболел шизофренией, когда я только пошел в школу, и мои школьные друзья ничего не знали.

Что касается моей внешности и плохой дикции из-за заячьей губы, то к ней скоро привыкли  и почти меня не обижали.
Мама постоянно ходила в школу. беседовала с учителями, учителя – с учениками, меня на время этих бесед под благовидным предлогом отправляли из класса, что-то отнести в учительскую, принести мел, - и это помогло.
В начальной школе я не был особенно популярным, но меня и не травили в классе, как это обычно происходит, когда какой-то ребенок отличается внешностью или интеллектом.
Загадочные операции, которые мне делали, даже добавляли мне в детской среде почтительного уважения.


Когда Алика отправили в клинику для душевнобольных и мы переехали в Ригу, я пошел в новую школу, где про брата ничего не знали, от моей заячьей губы не осталось и следа, а мои  длинные, густые тогда волосы, которые  мне единственному из всей школы в виде исключения разрешалось носить, и мои  шрамы на скуле сделали меня популярным, «интересным».

С интеллектом все было в порядке, хоть я и много пропускал школу по болезни или на многоходовые операции, учился я на отлично, учителя меня любили.

Кроме того, я без всякого желания, только под нажимом мамы, окончил детскую музыкальную школу по классу фортепьяно, и это помогло мне в жизни: я сам легко научился прилично играть на гитаре, что делало меня желанным в любой компании, и неплохо пел, чистым тенором, меня даже несколько лет заставляли петь в школьном хоре солистом,– отец дома очень смеялся над моим репертуарчиком  и подддразнивал меня.


С отцом мы всегда были друзьями, не то что с вечно напряженной гиперзаботливой мамой, старающейся оберечь меня от всего мира.
С отцом можно было и посмеяться, и порассуждать о школьных делах, и посоветоваться.

Были у меня и школьные неразлучные друзья, но неразлучные в школе потерялись во взрослой жизни.

И ещё   была у меня любовь, настоящая первая любовь, с самого первого взгляда в новой школе.

Верочка.
Нас посадили за одну парту, и когда все ученики делили свои парты, карандлашом проводя линию посередине стола, я нарисовал линию так, чтобы ей досталась бОльшая половина. Надо сказать, что Верочка отнеслась к этому как к само собой разумеющемуся и широты моего жеста не оценила.

Верочка была татарка,  тихая, невысокая, с красивым узковатым разрезом  темных глаз, сияющих, как у Бэмби,  и неторопливыми движениями.
Красавицей она не была – широкие бёдра, коротковатые крепкие ноги, прямые русые волосы на пробор , - но для меня лучше её девушки не было. Что-то в её замедленных плавных движениях, повороте головы, тонких смуглых руках с длинными пальцами, во всей её простой и уверенной манере держаться покорило меня.

Я был другой, не такой , как все – темноволосый  астеничный еврей на фоне плотных блондинистых латвийцев.
И она была другая – смуглая, тихая, очень взрослая для своих лет, как будто умудренная жизненным опытом.
От неё веяло покоем, как от моей мамы – вечной тревогой.
На фоне ярких, шумных, нарочито хохочущих и кокетничающих девчоной она привлекала внимание и без того, чтобы громко визжать по любому поводу и жеманничать.
Она нравилась многим, но класса с восьмого встречалась только с Сергеем, красивым высоким парнем из нашей же школы, на год  старше нас, баскетболистом и душой нашей «тусовки».

К выпускному классу я уже окончательно понял, что любовь моя так и останется безответной, и последние годы в школе были для меня сладким адом.

Мы уже не сидели с Верочкой вместе за одной партой, я сидел  в другом ряду чуть позади неё и все время видел её спину, профиль, когда она чуть поворачивалась, её руку, неторопливым движением убиравшую длинные волосы за ухо, её сережку в бледном ухе.
Часто наклонялся к ней – шепнуть остроту, подсказать ответ задачки, Верочка успехами в учебе отнюдь не блистала, просто позвать её куда -то,  по -дружески, за компанию.
По-дружески , -  потому что моя безнадёжная  любовь ни для кого не была секретом. Так же как и Верочкино ровное приветливое равнодушие.
Меня даже не дразнили, думаю, привыкли, ведь я и моя любовь появились в новой школе одновременно, это была часть меня.

После школы мы всей компанией шли в кино, но набережную Даугавы, просто прошвырнуться по бульвару : Сергей с Верочкой, обнявшись, парой впереди, я с Питером сзади, причем я бесконечно дурачусь, острю, строю из себя клоуна, стараясь всех насмешить, забегаю вперед, чтобы заглянуть  Верочке в лицо и проверить, произвела ли на неё впечатление моя шутка. Жалкое, должно быть, зрелище.


Школу я закончил с золотой медалью, не прилагая к этому никаких усилий, и поступил в Ленингралдский политех на радиофизический факультет.

Мой друг Питер провалил вступительные экзамены  и пошел в армию.

Верочка поступила в медицинское училище , по забеременела на первом же семестре и вышла за Сережу замуж.

Сережа никуда не поступал, после школы устроился работать техником в исследовательском институте, в армию его не взяли из-за обнаружившегося вдруг плоскостопия.
Я по его протекции даже подрабатывал  в каникулы в лаборатории этого института , да и год после окончания института тоже,  потому что меня долго нигде не брали на работу в Риге, а от распределения в Сызрань я отказался.

Пока мы вместе с Сергеем работали в одном институте, наша школьная дружба ещё кое-как тлела, если её и можно назвать дружбой. По крайней мере мы общались, изредка выпивали по кружке пива после работы, и я был в курсе его семейной жизни, хоть и не очень-то вхож в их дом.

Верочка родила девочку, а через год – ещё девочку. Учебу в мед училище пришлось бросить, нужно было зарабатывать, нянчить детей и ухаживать за матерью, онкологической больной.
Я школьником никогда не бывал у Верочки дома, но знал, что отец их давно бросил, а мать постоянно болела. Верочка  вообще мало о себе рассказывала, больше помалкивала да смеялась нашим шуткам.

***

Сережа стал пить. Сперва пиво с друзьями после работы, дальше – больше, слишком рано для него обрушилась семейная жизнь и отцовство, все эти подгузники и срыгивания и молокоотсосы. Норовил попозже придти домой после работы, вызывался ехать во все командировки, завел себе новых друзей.
Очень быстро, буквально за два-три года, он превратился в настоящего пьяницу, опустившегося, мерзкого.
Бросил работу, а может и выгнали. Пьяный, бил Верочку, воровал домашние вещи, занимал деньги у всех подряд, а перед разводом успел сделать  Верочке  ещё одного ребенка.


Я ничего не знал об этом.
Года за три до этих событий и их развода я уехал в Ленинград, город моего счастливого студенчества, женился по любви на прекрасной девушке Инне  из хорошей интеллигентной семьи, прописался у неё, нашел работу по специальности, поступил в аспирантуру.


Родители  мои остались в Риге, но про Верочку ничего не знали, я и не спрашивал. У них своих забот хватало: и с Аликом, и с папиным здоровьем, и с маминой тихой виной, которую она таскала на себе  тяжелым грузом  – сгорбилась, рано состарилась,  разучилась смеяться, становилась всё тревожнее и грустнее, с годами добавились гипертония и диабет.


Я  закончил аспирантуру и стал подумывать о докторской, Инночка, моя жена, преподавала в техникуме, наши двое сыновей росли здоровыми и красивыми, не унаследовали, слава богу, моих генов.

И тут началась перестройка.




продолжение следует
Tags: Отступник, РАССКАЗЫ
Subscribe

  • (no subject)

    Сегодня я поняла, как далек еще искуственный разум от совершенства. Абсолютно не приемлет иронии и сарказма, да и с чувством юмора у него не очень.…

  • Арифметика

    Пошла я вчера в Кравиц, купила новый картридж в черными чернилами для принтера. 250 шкаликов как с куста за крошечный картридж, который кончается…

  • Временный

    Утро началось волшебно. Открыла свою ленту в жужжалочке, а там греющее душу объявление: спасите помогите! ребёнок приходит с пятнами неизвестного…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments